Egon Spengler - Classic Games

Жестокий разбор от читателя: как убивают взглядом.
Ольга Ларионова «Сказка королей» 1976 год. (https://royallib.com/read/larionova_olga/skazka_koroley.html#0)

ЦитироватьЭто книга о том, как взгляд убивает, написанная так, что устранение не замечено, а тот, кто устранил, награждён катарсисом и благодарит. И единственный персонаж в ней, которому автор не дала ни защиты, ни голоса, ни памяти, — та, чьим именем ничего не названо.

Повесть Ольги Ларионовой вышла в 1976-м в «Уральском следопыте», вошла в одноимённый сборник (Лениздат, 1981, предисловие Георгия Гречко, стотысячный тираж) и с тех пор держится в верхних строках читательских рейтингов: около 8,4 на Фантлабе, в отзывах — «вещь поразительной силы», «сравнима со Стругацкими», «реву каждый раз».

Репутация у неё ровно та, какая бывает у книг, которые читали в шестнадцать лет и больше не перечитывали, — чтобы не разрушать очарование.

Ниже — моя попытка посмотреть на текст взрослыми глазами.
Я перечитала его по обеим редакциям и посчитала то, что поддаётся счёту.

1. О чём это, если пересказать без глянца

Инженеру Артёму двадцать четыре, у него новая однокомнатная квартира на девятом этаже последнего дома на окраине в городе Ленинграде. И новоселье на носу, которое ему не в радость.

Ночью в квартире обнаруживается 15-летняя француженка Дениз — дочь русских эмигрантов.

Обоих похитила цивилизация бессмертных биороботов, чтобы на живом примере узнать, что такое любовь: сами они разучились чувствовать. Героев держат на прогулочной палубе последнего звездолёта, стилизованной под райский сад с копией артёмовской квартиры. Смотритель эксперимента, Юп, ежедневно отвечает на вопрос «вы довольны нами?» и всё реже говорит «да».

Дальше — то, что обычно выпадает из пересказов и из-за чего я вообще за этот текст взялась. Артём узнаёт, что их видят и слышат абсолютно всё, и что домой их не вернут. Вместо того чтобы быть с Дениз, он отгораживается от неё и строит план: надиктовать хозяевам побольше сведений о Земле, «чем скорее я кончу, тем раньше мы вернемся домой». План ни на чём не основан. Через тридцать дней выясняется, что диктофон внутри пустой и ничего не записывает.

В финале Артём произносит вслух, зная, что его слышат все инопланетяне: «Нам осталось только терять». Дениз убивают в ту же сцену. Артём хоронит её в песке. Юп включает главные двигатели звездолёта и выжигает собственную планету вместе со всем народом. Артёма выбрасывают на ленинградскую стройплощадку с амнезией, он вспоминает всё — и говорит: «Спасибо, Юп».

Это не трагедия о любви, победившей смерть.

Это история о человеке, который за несколько недель принял серию решений, каждое из которых ухудшало положение, последним из них подписал смертный приговор девушке — и поблагодарил за это её убийцу.

2. Квартира, которой не может быть
Я посчитала.
Оклад начинающего инженера при Брежневе — 115 рублей, молодой специалист начала семидесятых — 100–120. Кооперативная однокомнатная при 250 руб./м² — около 4 500 рублей, первый взнос 30–40% — то есть 1 400–1 800, или пятнадцать–восемнадцать полных месячных зарплат. В Ленинграде цены — «примерно как в Москве», выше среднего по стране. И на вступление в ЖСК тоже была очередь, по месту работы. В первую очередь давали семьям с детьми.

Артёму двадцать четыре. Институт в двадцать два–двадцать три. Стаж — год-два. Статус «молодой специалист» — это три года обязательной отработки и, как правило, общежитие. У него нет семьи, и он «только что потратил все свои сбережения». Накопить первый взнос физически невозможно. Единственное объяснение, которое даёт текст, — дружеское: «ты отупевший буржуй».

Но это не ошибка. Это конструкция. Сюжету нужна герметичная коробка, принадлежащая одному человеку и целиком телепортируемая на другую планету. Тексту нужна изоляция квартирки (нет телефона: «если бы хоть где-нибудь поблизости был работающий автомат!») и нужно, чтобы героя некому было хватиться.

Он уже живёт в раю до всяких инопланетян — и его от него тошнит.
Юп только меняет декорации.
Квартира — первый подарок того же типа, что Дениз: ничем не заслуженный.

3. Человек перед зеркалом

Вот как книга его подаёт:

Цитировать«Ах, смотрите, он догадался купить для нас абрикосы! Ах, льдинка в сиропе! Темка, ты молоток, даром что похож на Алена Делона! — И дамы, сажая липкие кляксы на декольте, примутся опохмеляться абрикосовым компотом. И тогда свои ребята поймут, как ему худо».

Он сам пишет реплики других людей — сочиняет чужое восхищение и чужое унижение, чтобы страдать от него. Вечер устроен ради одной фразы: чтобы поняли, как ему худо.
Дальше — ключевая подмена:

Цитировать«...благородная внешность в сочетании с уникальным в наше время именем создавали Артему такой комплекс неотразимости, что... он не смог к своим двадцати четырем годам создать хоть мало-мальски устойчивую семью. Не везло человеку».

Причинность перевёрнута: он настолько прекрасен, что не может создать семью.
Семья — это то, что с тобой случается, а не то, что ты делаешь, так мыслит Артём.
А когда перед ним впервые оказывается беспомощная женщина, он не паникует — он подбирает цитату:

Цитировать«О, беспомощность двадцатичетырехлетнего современного цивилизованного человека! Равик подле умирающей Жоан. Роберт Локамп и Патриция Хольман. Этот, как там у Хема, и евонная Кэтрин. Литература, литература, литература...»

Ремарк, «Триумфальная арка»: Равик в итоге сам убивает Жоан. Ремарк, «Три товарища»: Патриция умирает от туберкулёза. Хемингуэй, «Прощай, оружие!»: Кэтрин умирает при родах. Все три женщины умирают. В первые пять минут знакомства с Дениз его библиотека предлагает ему три сюжета с одним финалом. Он не слаб — он переоснащён готовыми сценами. Повесть этот прогноз исполнит буквально.
И формула героя, которая объясняет всё остальное: любое своё обстоятельство он мгновенно возводит в диагноз эпохи, а себя делает её представительным и страдающим образцом. То же самое — «комплекс неотразимости». Он стоит над девушкой со стаканом воды и страдает за всю цивилизацию.

4. Ящерица

Первое, что он видит:

Цитировать«На его тахте лежала маленькая, как ящерица, женщина».

Не «как котёнок», не «как девочка». Холоднокровное. И это не единичное сравнение, а сквозная линия: «руки ледяные и какие-то бесплотные, словно лягушачьи лапки»; а в финале — «Он попытался сложить эти руки на груди — они не сгибались». Первый кадр и последний — про одни и те же руки.

Животный словарь выстроен асимметрично.
Ей: ящерица, мышонок, птенец, морская свинка, антилопа, летучая мышь, фазанья курочка, рыбка-зеленушка — всё мелкое, экзотическое, декоративное, и всё приписано из его головы.
Ему: «старался идти широким, размеренным шагом. Как верблюд» и «встряхнулся, словно селезень» — крупное, комичное, и это он сам себя так назвал. Смешным разрешено быть только говорящему.

А вот способность, с которой всё начинается:

Цитировать«...таких [плеч] не существовало и не должно было существовать в природе, но потом перед ним всплыл акварельный портрет Натальи Гончаровой, и он, поневоле уверившись в правдоподобности этих плеч, отпустил их».

Он не может поверить в реальность части её тела, пока это не подтвердит картина. Реальность нуждается в эстетической справке. Отсюда и то, что случится дальше: у её любви нет цитаты, а у его есть.

5. Кастинг

За триста первых слов книги он перебирает: красавица → школьница (15 лет) → Виева ведьма → агент «Интеллидженс сервис» → эстонка или латышка → мышонок → подкидыш → замученный.
Это раскладка по жанрам, а не попытка понять.

Причём гипотезы выстроены по нисходящей: от женщины к пятнадцатилетней и наконец к «мышонку на ладошке». Ведьма и шпионка — две версии, в которых она опасна и субъектна, от обеих он избавляется, превратив их в маленькое зависимое животное. Это не нежность, а разминирование.

«Виева ведьма» — не случайное ругательство. У Гоголя ведьма оборачивается красавицей, а Хома Брут, проведший с ней три ночи, гибнет. Первая фольклорная рамка, натянутая на Дениз: красавица, от которой погибает мужчина, проведший с ней ночи. Повесть исполнит её наизнанку.

И ещё одна вещь, которую текст замечает и тут же выбрасывает:

Цитировать«— Угнали немцы? Тогда прости. — Да. Отец и мама встретились в лагере и не смогли расстаться».

Ответ Артёма: «Ну, что же, если Дениз пошла в мать, то ее отца понять не трудно». Комплимент внешности матери — и больше никогда, ни разу, ни он, ни автор к теме семьи Дениз не возвращаются. Сразу следом: «Хотя это может быть всего лишь правдоподобной версией» — немедленное подозрение во лжи.
Он слышит её ровно тогда, когда она говорит на его волне. Единственный раз, когда он слушает всерьёз, — пассаж о Нефертити. На «я люблю тебя» и на остальное он глух.


6. Двести пятьдесят шесть слов

Я посчитала прямую речь.

Дениз о Нефертити (один разговор)	368
Дениз о себе: происхождение, родители, лагерь, возраст, страх, любовь, одиночество (за всю повесть)	256

О царице, умершей три тысячи триста лет назад, Дениз говорит больше, чем о себе, своём страхе,
своих родителях и своей любви, вместе взятых.


А теперь синтаксис. Её речь систематически ломается пятью способами: «как сказать?» (4 раза), французские вставки (40 раз), «разве нет?» вместо «разве не так» (5 раз), путаница «почему» и «зачем», отмеченная самим текстом, и приговор рассказчика: «начиналась такая смесь русского с нижнегароннским, что в ней безнадежно тонул всякий смысл».
Плюс «о-ля-ля» 8 раз, половину из которых произносит Артём за неё.

Но главное не в этом, а в том, кто держит и разрешает язык:

Цитировать«Сушеная рыбка... Вобель, что, не так?» — «Вобла, — автоматически подсказал он».
«Да здравствует безработа!» — «Во-первых, безработица...»
«Зачем так?» — «не ,,зачем", а ,,почему"».

В повести о француженке и русском русский владеет языком, а она говорит на чужом: каждое её слово проходит через его правку. И текст считает это милым.

А теперь — решающая цифра.

В пассаже о Нефертити из 368 слов «как сказать» — ноль раз. Единственный раз, когда он её слышит, она не спотыкается. Её русский становится правильным ровно в той мере, в какой речь перестаёт быть о ней.

И соотношение в центральной сцене:

Цитировать— Зачем «замолчи»? Я люблю тебя, Артем. (6 слов) — Нет, Дениз, нет! ... А тут — молодой русский, и на совсем другой планете, О-ля-ля! Пока никто не видит... ( всего 82 слова в ответ на её 6 слов)

Один к четырнадцати. Соотношение слов Дениз-Артём.

7. Шестнадцать на кромке

В УК РСФСР 1960 года не было фиксированного возраста согласия: статья 119 карала «половое сношение с лицом, не достигшим половой зрелости», а половая зрелость устанавливалась экспертизой. На практике до 14 — заведомо неполовозрелые, 14–16 — экспертиза, с 16 (минимального брачного возраста) обычно признавались половозрелыми.

Дениз стоит ровно на этой черте: «Шестнадцать». А Артём при первом взгляде ставит её на год ниже — «никак не больше пятнадцати», то есть в зону экспертизы.

Текст откалиброван по кромке допустимого.
«Детка» звучит шесть раз, «школьница» — четыре, «несовершеннолетняя» — три. И это слово выполняет три работы одновременно:

• Алиби. Она ребёнок, я сдерживаюсь, я хороший. Воздержание капитализируется.
• Контроль. «Ну, раз тебе только шестнадцать, то у тебя, как у несовершеннолетней, должен быть укороченный рабочий день».
• Дисквалификация. Она ребёнок — значит, её фраза «я люблю тебя» не считается.

Несовершеннолетие включается и выключается по потребности Артёма: для рабочего дня она ребёнок, для постели и поцелуев — взрослая, для чувства — снова ребёнок.

Инициативу текст отдаёт ей. Дважды, в темноте: «Протяни руку — я здесь», «Никто же не видит. Темно».
Артём ни разу не проявляет инициативу, пока Дениз жива.

Плюс национальный ярлык, который он же и объявляет: «француженка обязательно должна... раздеваться в присутствии посторонних мужчин, целоваться с первым встречным». Она заранее нагружена чужой сексуальной репутацией. Так двадцатичетырёхлетний мужчина в одной постели с шестнадцатилетней перестаёт быть агрессором в собственной сцене.

8. Он не верит ей ровно в том, что делает сам

Его аргумент против её любви: чувство искусственно, потому что выбора у неё нет.
Но это в точности его собственная модель: «Выбирай любую! Ведь ни одна не откажется. Прекрасные дамы прямо-таки выродились в какие-то самоотдающиеся системы...»

Для Артёма все женщины — самоотдающиеся системы.

Трюк безупречен: если выбор из дам есть — пользуешь любую и уходишь, потому что скучно.
Если выбора нет — чувство фальшивое.

А теперь Юп:

Цитировать«Я дал тебе райский сад, привычный, родной дом. Я дал тебе самую красивую девушку Земли. Вам все условия созданы. Любите друг друга!»

«Условия созданы» — буквально его формула. Юп — это Артём, доведённый до всемогущества: всё может, ничего не хочет, не понимает, почему из обеспеченного комфорта не выходит чувства. И Артём описывает себя с Дениз как «два кролика, черненький и беленький»: лабораторный язык — его родной.
Отсюда следует главное: его недоверие и есть орудие устранения. Он не может поверить ей — и тратит последние недели на фиктивную диктовку, держа её на расстоянии, чтобы «не давать повода». Он отказывается от единственного, что могло что-то изменить. А потом произносит вслух приговор.

9. Смерть

Цитировать«Просто смерть. Нет, не просто. Смерть театрализованная, смерть на котурнах, в пурпурном синтетическом хитоне».

Котурны — обувь трагического актёра. И это не метафора от автора:

Цитировать«...каждый вечер, надев фантастический восточный наряд, она усаживалась на тахте, поджав ноги, и начинала так, как он ее научил: ,,Дошло до меня, о великий царь..."»

Артём дал ей роль. Она играла её для него каждый вечер. И умерла в костюме.

Цитировать«Артем достал нож и разрезал скользкий, точно рыбьи внутренности, алый шелк. Тихо, словно боясь разбудить, он раздевал Дениз... Святотатство? Нет. Очищение».

Слово «святотатство» звучит дважды, и оба раза рассказчик задаёт вопрос сам себе и сам отвечает: сначала — «нет, очищение», затем — «пусть это тысячи раз святотатство, да разве это может вообще быть чем-нибудь? Нет больше зла и добра». Это индульгенция, выписанная себе заранее.

И вот структурный факт, который мне важнее любого описания.
Живую он касается только по-отечески: «наклонился и поцеловал ее в лоб», «Спи спокойно, детка».
В ночь, когда она предлагает себя, — «одного его шага будет довольно, если сейчас позовет. Не смей звать меня, Дениз».

А мёртвую:

Цитировать«Он целовал ее тело, как не целуют живых».

«Словно боясь разбудить» — жест ухода за спящей, перенесённый на труп. Единственная несдержанная физическая близость во всей книге происходит после её смерти.

И траектория, прописанная самим текстом. День второй: «пялить глаза на эту куколку... Тьфу». Финал: «Он завернул ее тело, как девочки заворачивают кукол».
Ящерица → мышонок → птенец → куколка → кукла.

Вся повесть — процесс превращения живой девушки в предмет, который можно держать в руках.

10. Фантастика как алиби

Я проверила тезис: уберите инопланетян, посадите Артёма и Дениз на необитаемый остров после кораблекрушения — сохранится ли сюжет?

Потерпевшие вдвоём — да.
Еда и кров появляются сами — да.
Зацикленное пространство, из которого нельзя уйти, — остров это и есть зацикленное пространство.
Ларионова просто обнесла необитаемый остров бортами звездолёта.

Артём выполняет работу, Дениз предлагает себя, он отказывает, он произносит роковую фразу, она умирает, его возвращают сломанным — всё сохраняется.

Даже гибель чужой планеты — просто спектакль поверх неизменившейся конструкции.

Повесть и сама с этим согласна.
Вот что он находит, вскрыв инопланетный диктофон, ради которого тридцать дней отгораживался от Дениз:

Цитировать«А внутри — ничего. Бутафория».

Фантастическая оболочка даёт ему фиктивную задачу, чтобы он мог не заниматься настоящей.
Но три фразы на острове не выживают:

• «Ах, да — условия были созданы...» — его причина не верить её любви. Без создателя условий её «я люблю тебя» — это просто она. Отвечать пришлось бы Артёму.
• «Одного вы добились — Дениз у меня вы все-таки отняли» — на острове её смерть была бы его виной. И только его.
• «Спасибо, Юп» — последняя фраза книги. На острове такое сказать нельзя: некого благодарить и некого винить.

Фантастика не двигает сюжет. Она поставляет внешнего виновного в смерти Дениз.

Уберите её — и вместо «боги отняли у меня любимую» останется «я не смог». Или даже страшнее: «я виноват в её смерти».

И есть одно, что остров заменить не может: «Для нас не существует ни темноты, ни стен дома, ни вашей одежды». На острове нет свидетеля, а Артём — любитель монологов: его единственный режим — выступать при зрителях, которые смотрят.

Единственные работающие отношения в книге у него — с невидимым зрителем, который ставит оценку:
«Вы довольны нами, Юп?» — «Да». Дениз для этой сладкой парочки просто декорация.

11. Финал: обещание, которого не выполнили

Автор, как рассказчик, обещает три вещи:

Цитировать«Знал тем легким, забывчивым знанием современного молодого балбеса, которое позволяет не седеть от ужаса, не сходить с ума, не разбивать себе голову об стену».

Это поставлено как защита, которая вот-вот перестанет работать. Итог:

Цитировать«Он шел по кафельным осколкам, счастливый этим незнанием... шел и молился — только бы не вспомнить... заперто семью вратами и замкнуто семью замками».

Артём счастлив. Не поседел, не сошёл с ума, не разбил голову:
Юп вернул ему лёгкое забывчивое знание балбеса.

Потом память возвращается — и вот что он получает:
боль, «пока не стала такой нестерпимой, что дальше уже некуда, чтобы такой вот и остаться на всю его жизнь».
И тогда Артём говорит: «Спасибо, Юп».

Так что он не уходит от расплаты. Он получает ровно то, что хотел: страдание тотальное, постоянное, гарантированно не притупляющееся — и не требующее ни решения, ни поступка, ни ответа, ни риска. Это не наказание. Это его идеальный финал: быть единственным выжившим и единственным страдальцем катастрофы, в которой все остальные умерли.

А о последствиях текст, насколько я вижу, не говорит ничего. Между «преддверьем весеннего праздника» и «сентябрьским утром» проходит полгода. Ни работы, ни милиции, ни вопросов, никого у двери; изменилась только стройплощадка. Общества в книге не существует — есть одно внутреннее пространство и один человек — Артём. Поэтому он и может считаться единственной жертвой: других кандидатов текст не оставил. Кто умер, тот не считается.

И напоследок.
Человек только что закопал ту, которую, по его словам, любил:

Цитировать«...каждый шаг по этому захламленному кусочку земли, рождающему дом, которому суждено будет на недолгое время стать последним в городе, — каждый такой шаг был новой бесконечностью, отделявшей его от черного провала как будто бы навсегда исчезнувшего лета».

12. Две редакции, и книжная хуже

Журнальный текст 1976 года и книжный расходятся примерно в ста шестидесяти местах. Почти всё — пунктуация. Но содержательные правки идут в одну сторону:
При переиздании Дениз стала более нечеловеческой, более немой и более декоративной — а Артём более торжественным, но не более виноватым.

И в этой книжной правке убран женский голос предыдущей сексуальной партнёрши, остаётся пьяный Артём, молча раздевающий женщину перед сексом с ней.

13. Что всё-таки хорошо

Завязка сделана первоклассно: девятиэтажка на отшибе, поле, теплицы, «словно костяки гигантских сельдей», человек, которого тошнит от собственного новоселья.
И первая сцена с Дениз — мастерская: «Ни один нормальный человек не стал бы спать в такой неудобной позе» — то есть её не уложили, её бросили, как вещь.
Язык местами настоящий: «Природа откупалась бурьяном»; «розоватые глянцевые абрикосы с поросячьим самодовольством разлеглись в узкой посудине, красноречиво деля его собственную комнату на территорию Франции и СССР».

Две находки — сильные и по-настоящему придуманные. Мёртвый рай, где машина умеет воспроизвести только «ботаническую схему»: капуста вместо цветка, пятилепестковые примитивы, песок, не хранящий следов. И ночной ритуал «Вы довольны нами, Юп?» с растущей паузой перед ответом.

И два места, где текст против воли становится правдивым. «Каждое твое слово — как crapaud, я не знаю по-русски, — холодное, противное, мокрое!» и «Я невеста деревянного... как сказать? Дерево, Пиноккьо». Здесь та же ломаная конструкция работает иначе: это звук человека, силящегося выговориться на чужом языке. Она не косноязычна. Она лишена языка — и получая его на мгновение, говорит точнее всех в книге.

14. Вердикт

6 из 10 за исполнение.
9 из 10 за то, что текст сделал нечаянно.

Каждый раз, когда повесть нелогична — абсурдный эксперимент, не покупаемая квартира, пустой диктофон, нелогичный финал, инопланетяне-декорация, — она работает как симптом. Сломанная фантастика и есть содержание этой книги.

Потому что настоящая её тема — не любовь против смерти и не притча о бессмертных.

Её тема — скука всемогущества: и у Артёма, и у Юпа есть всё. И оба не знают, что с этим делать.
Человек, которого тошнит перед полным холодильником, и цивилизация, которая всё может и ничего не хочет, — одно и то же.

И её настоящее действие — не похищение, а то, что произошло в первые триста слов и не останавливалось до конца: взгляд, который убавляет, цитирует, охолаживает и присваивает.

Женщину превращают в мёртвый предмет, который можно держать в руках, — и предмет этот в финале лежит лицом к небу в песке, а человек, который его туда положил, просто идёт домой и на ходу благодарит ложного бога.

15. Не «он такой» — у неё так устроено

До этого места всё обвинение держится на одной повести. Это слабое место: любой отдельный текст можно объяснить — «ну такой герой», «такое время», «вы читаете грубо».

Поэтому я взяла второй текст. Через пять лет после «Сказки королей» Ларионова публикует «Солнце входит в знак Девы» (1981) — и механизм воспроизводится. Именно механизм.

Закон, который я вывожу из обоих текстов:
женщины нет в кадре там, где её судьбу решают мужчины.

Дениз — в песке

Уровень первый, сюжетный. Сцена, где её убивают, — разговор двух мужчин.

Артём и Юп в беседке, её там нет:

Цитировать«— Постарайтесь начать вашу совместную жизнь... — благодушно бубнил Юп.

— Нам нечего начинать... И вообще нам ничего не осталось. Разве что — терять. Нам осталось только терять... — повторил Артем.
И тогда где-то совсем близко, возле самого его лица, прозвучал крик:
— Замолчи! — крик доносился отовсюду... — ВЕДЬ НЕ Я ОДИН СЛЫШУ ТЕБЯ!»

Юп предлагает «вашу совместную жизнь» — ему, не ей.
Артём отвечает за двоих, за себя и за Дениз, он уже всё решил.

Но дело не только в финале. Вся середина построена на том же жесте:

Цитировать«А легче всего оказалось обмануть Дениз.

— Дорогая, ты теперь моя невеста, и я должен заботиться о нашем будущем. Ты разумная девочка и понимаешь, что пожениться мы сможем только на Земле... Поэтому я должен как можно скорее сообщить нашим гостеприимным хозяевам все те сведения, которые их интересуют. Будь умницей и не мешай мне. Чем скорее я кончу, тем раньше мы вернемся домой.
— А мы вернемся?
Господи, Дениз, да если бы я смел спросить их об этом!
— Как ты можешь в этом сомневаться? Они же люди.
Она легко и беззаботно приняла его сдержанность, как принимают условия новой забавной игры. Если бы она знала, как он был благодарен ей за это согласие. Если бы она знала, как горька была ему легкость этого согласия!»

Три вещи на девяти строках. «Ты разумная девочка и понимаешь, что...» — кляп, замаскированный под комплимент. «Не мешай мне» — ей говорят вслух не вмешиваться в решение, касающееся их обоих. И главное: её вопрос «А мы вернемся?» остаётся без ответа. Он уходит от него, и она сама утешает его — насчёт своей судьбы. А рассказчик дважды проговаривает: она не знает.

И в том же абзаце, чуть раньше: «к еще одной паре кроликов, которая займет освободившееся место в райском саду. В райском саду, из которого бесследно исчезнет Дениз». Он уже представил её исчезновение — как освободившуюся вакансию.

Уровень второй, авторский. 256 слов о себе против 368 о мёртвой царице Нефертити.

А после смерти текст проговаривает это сам, от себя: «Нет ни тебя, ни меня. Нет Дениз.»
И дальше: «Он уносил ее в чащу, как звери уносят добычу, но чащи не было, и некуда было скрыться от развратных мясистых роз, от воняющих амброй ручьев, от сахарной приторности беломраморных беседок». Вся лирика абзаца досталась декорациям. Дениз досталось одно слово: добыча.

Уровень третий, издательский.
В журнале 1976 года женщина, которую Артём раздевает, говорит: «Только не попорти мне джерси».
В книге этой фразы нет: «да и хозяйка была хороша. И он молча раздел ее».
Убрано ровно одно — её голос. Остаётся пьяный мужчина, молча раздевающий женщину.

Вики — на вахте

В «Солнце входит в знак Девы»: «Вики на вахте, Стеф за мной». Единственная живая женщина в рассказе остаётся на корабле, пока двое мужчин спускаются в город и узнают, как устроен мир женщин. За это время она успевает сказать — про веснушки, зеркальце и Афродит.

Леа — на лифте

Она переводчица. Владеет обоими языками; мужчины, по её же замечанию, «и поздороваться-то толком по-юнитски не научились». Она присутствует при откровении. Она просит:

Цитировать«Леа... уткнулась ему в плечо и зашептала горячо и просительно. Чернобородый красавец... выслушал ее внимательно, потом, не возразив ни слова, водрузил обратно в корзину подъемника и медленно, как поднимают флаг, вознес ее на вершину причальной мачты».

Он не спорит — потому что спорить не о чем: сцена не для неё. Слов её при этом нет. «Зашептала горячо и просительно» — содержания нет. Чуть раньше, у передатчика: «явно протестуя и оправдываясь» — содержания нет. За весь четырёхтысячный рассказ она произносит шестьдесят шесть слов, и все шестьдесят шесть — это обслуживание: «Добрый день, гости», «Прошу вас выходить», «Едем!»
Почему это не черта характера.

В «Сказке королей» удаление можно списать на Артёма: он такой. Но второй уровень принадлежит рассказчику, а третий — руке самой Ларионовой, и сделан он в правке, выполненной спустя годы после первой публикации, где все содержательные изменения идут в одну сторону.

А в «Деве» списывать не на кого: там удаление производит цивилизация, и называется оно «самое сокровенное, что у нас есть. Самое дорогое».

И плюс шаг, которого в «Сказке королей» ещё не было: женщина как сырьё — «несчастная сумасшедшая... покончила с жизнью... возможность за счет ее клеток вырастить первых искусственных женщин».

Один текст — случайность. Два текста, разные миры, разные герои, один и тот же жест на трёх уровнях подряд — это устройство авторской оптики.

И последнее. Когда герой не зовёт женщину в комнату, где решается её судьба, это можно назвать его виной.
Когда при переиздании вырезают единственную реплику женщины, которую раздевают, — это уже не вина героя. Это решение автора.